Воспоминания о службе в Кабардинском конном полку. Март 1917 г. — март 1918 г. (II)

Публикации | КАВКАЗ НА ПЕРВОЙ МИРОВОЙ | А. АРСЕНЬЕВ | 30.05.2013 | 23:27

Часть I

В октябре 1917 года полк прибыл на роди­ну и расположился в гор. Нальчике, столице Кабарды. Здесь я хочу описать тех, из кого со­стоял наш полк и, также, что представлял со­бой кабардинский народ, его жизнь, быт и обы­чаи. Управление кабардинским народом нахо­дилось в гор. Нальчике, Терской области, где находился и народный суд, действовавший на основании русских законов, но дополненных «адатами» и обычным правом. В школах Ка­барды дети обучались родному языку по азбу­ке, составленной для них русскими. Имелось в Нальчике и реальное училище.

От военной службы кабардинцы, как и все горцы Кавказа, были освобождены, но многие из них служили в русской армии офицерами и дослужились до больших чинов, как, например, генералы Шимшед, Хагандоков и князья Бековичи-Черкасские. Как строевая часть, кабар­динцы впервые служили в русской армии во время русско-японской войны в рядах Кавказ­ской конной бригады, состоявшей из доброволь­цев. Следует отметить всегдашнюю верность Кабарды России, за что Императором Никола­ем Павловичем кабардинцам было пожаловано «народное знамя», благоговейно хранившееся в Нальчике, в здании народного правления, да­же после революции комиссаром Временного правительства кабардинцем Чижековым.

Война 1914 года вызвала к жизни уже це­лый полк кабардинцев-добровольцев, доблест­но сражавшихся с врагами России и не менее доблестно поборовших все соблазны при наступ­лении революции и развале фронта. Кадр офицеров и унтер-офицеров полка был состав­лен из представителей многих кавалерийских и казачьих полков, но предпочитались, одна­ко, люди, знакомые с укладом жизни и обычаями кавказских народов. Всадники полка были исключительно кабардинцы, только в 4-й сот­не был взвод балкарцев, то есть горных татар, родственных кабардинцам, живших в верховь­ях Терека и покоренных Россией в 1882 году. Главным их аулом был Куниш. Что ка­сается обоза, то его обслуживали солдаты, так как кабардинцы считали для себя неприемле­мым и позорным служить не в строю.

Большинство всадников кабардинцев яви­лись в полк с собственными конями, седлами, шашками и кинжалами. Казенными были лишь винтовки и пики. Формой полка служила обыч­ная одежда кабардинцев: длинная, значитель­но ниже колен черкеска черного цвета (у кабардинцев не были приняты цветные черкески), черный же бешмет, невысокая черная караку­левая папаха с белым верхом и белый же баш­лык. На ногах – чувяки с ноговицами или сапо­ги. Бурка – черная. На второй год войны ка­бардинский народ прислал в подарок офице­рам своего полка прекрасные бурки серого цве­та, специально для них сделанные. Погоны в полку были у офицеров серебряные с синим просветом и бирюзового цвета выпушкой, с бук­вами К. Б. У всадников погоны были с теми же буквами на синем поле. Благодаря этой форме фронт выстроенного полка поражал глаз своей величавой суровостью, что соответство­вало и самому характеру кабардинского наро­да, чрезвычайно сдержанному, степенному и скупому на выявление чувств.

В полку имелся хор трубачей и несколько зурначей. Ответом на приветствие или похвалу начальника служило выражение из Корана: «Берикет бе-сен!», что значило в переводе на русский язык «да будет с тобой благодать Божия!». В племенном отношении состав офице­ров был смешанным: кроме русских, были гру­зины, осетины, кабардинцы и балкарцы. Пер­вые же бои выдвинули из рядов многих всад­ников, произведенных за отличия в прапорщи­ки. В полку из них оставались, однако, лишь принятые голосованием общества офицеров. Таким же голосованием решалось и принятие в полк новых офицеров, выпускаемых из воен­ных училищ или желавших перевестись из дру­гих полков. Уже после революции какими-то судьбами попал в полк никому неизвестный прапорщик из пехотного училища, по нацио­нальности грузин, крайне левого направления, но удержался он в полку недолго.

Отношения между офицерами были чрез­вычайно дружеские и сердечные. Никому не приходило в голову считаться с национально­стью или принадлежностью к тому или иному племени, все чувствовали себя русскими офи­церами, членами одной и той же семьи. В чис­ле симпатичных обычаев была обязанность адъ­ютанта полка при общих обедах и ужинах в офицерском собрании подсчитывать, сколько присутствует христиан и сколько мусульман. Если большинство за столом составляли мусу­льмане, — все оставались в папахах, если хри­стиане, — папахи снимались. Нужно упомянуть, что по кабардинскому обычаю офицеры полка дома всегда ходили в папахах и снимали их, лишь ложась спать.

Отношения с всадниками были довольно своеобразны и не всегда укладывались в рамки во­инского устава: в каждом горце глубоко зало­жено чувство собственного достоинства и гор­дости. Офицер, понимавший ценность этих ка­честв души, мог стать неограниченным повели­телем своих подчиненных и, наоборот, отно­сившийся к ним с пренебрежением терял без­возвратно весь свой авторитет. Точно так же надо было быть очень внимательным к их ре­лигиозным взглядам и связанным с ними обы­чаям. Очень часто вестовой, следовавший в 5-6 шагах за офицером, начинал вполголоса петь молитвы, и для офицера, незнакомого с ха­рактером полка, это казалось, конечно, нару­шением всяких воинских правил. Но малейшее замечание, а то и взыскание, не принесло бы никакой пользы и повредило бы ему самому.

Из первых дней моего пребывания в полку у меня особо запечатлелись два воспоминания: первое — решительный отказ всадника моего же взвода дать мне его коня и притом — не собственного, а казенного, для поездки в штаб полка, всего за полторы версты; этот случай был с тактом ликвидирован при помощи вах­мистра: приказание мое было исполнено, и я получил коня, всадник же по моем возвраще­нии получил от меня приличный подарок, сде­ланный в такой форме, что не мог задеть его самолюбия, и отношения наши остались на­илучшими. Другое воспоминание, о служебной исполнительности всадников-кабардинцев и по­нимании ими своих обязанностей: я был де­журным по полку и, проходя мимо денежного ящика и стоящего при нем часового, отдавшего мне честь, сделал шаг ближе и машинально протянул руки, чтобы убедиться в целости пе­чати, так как мне показалось, что она не в по­рядке. В то же мгновение надо мной угрожающе сверкнула шашка часового, не говорившего по-русски, но твердо знавшего устав.

Незнание языка значительно затрудняло воспитательную работу офицеров. Между всад­никами было много людей, плохо понимавших русский язык, были и вовсе его не понимавшие и знавшие только команды. Приходилось все это учитывать и иметь при себе переводчика. Наши старания изучить кабардинский язык не приводили к серьезным результатам, ввиду его трудности.

Когда вести о происшедшей революции до­шли до полка и были затем подтверждены знаменитым приказом №1, в полку ясно по­чувствовалось начало расслоения: с одной сто­роны — офицеры и незначительная часть уряд­ников из русских, с другой — обозные коман­ды и большинство низшего командного состава. Что касается всадников, — все они шли с офи­церами. Сложившаяся обстановка требовала замены развращенных «завоеваниями револю­ции» русских чинов полка туземцами, что и было сделано с началом июньского наступле­ния 1917 года. Прошло это хотя и не без затруд­нений, но все же безболезненно. Идеи револю­ции были совершенно чужды всадникам и во­спринимались ими как нечто враждебное и гро­зящее бедами. Разнузданность новых револю­ционных властей и преследование ими всего, что имело заслуги перед Россией и Государем, вызвало однажды наивное и трогательное обра­щение всадников одной из сотен к своему ко­мандиру: «Русские, — заявили они, — не хоте­ли слушать Царя и отняли у него престол, на­пиши ему, — пусть едет к нам в Кабарду, мы его прокормим и защитим». Помню точно эти слова, не могу лишь сказать с уверенностью, было ли это в 3-ей или в 1-ой сотне. Подобные настроения царили во всем полку (я говорю, ко­нечно, о всадниках), и очень озабочивали ко­мандование дивизии, так как предполагалось приводить всадников к новой присяге, а это могло вызвать волнения и беспорядки. В кон­це концов было решено заменить присягу обе­щанием верности службы. Впоследствии, во время похода на Петроград, мне пришлось на­блюдать в нашей сотне зарождение увлекавшей всех мысли: «Придем в Петроград, — прямо в Царское Село, к Великому Князю Михаилу, — на престол сажать!». Нужно пояснить, что командир нашей 4-й сотни ротмистр Хан Эриванский был в личных дружеских отношениях с Великим Князем, и это было известно всем в полку. Человек же он был решительный, и потому осуществимость этой идеи никому не казалась невозможной.

С того времени, когда Кабарда исповедовала христианство, во многих стародворянских се­мьях сохранились реликвии, — предметы хри­стианской церковной утвари, а также шашки и кинжалы с изображением на них Христа и Богоматери. Одна из самых уважаемых фами­лий Кабарды Шегеневы — происходила от «шегена», что значит по-кабардински «дьякон».

Главным занятием кабардинцев было коне­водство особой породы лошадей, скотоводство и, в незначительной степени, земледелие, очень примитивное. К началу войны 1914 года сосло­вия не играли уже у кабардинцев большой ро­ли, хотя уклад жизни оставался чрезвычайно патриархальным и консервативным, проникну­тым соблюдением древних обычаев, «хабзов» и адатов. Существовала еще и кровная месть, с проявлениями которой боролась государственная власть. Строгое соблюдение адатов сохра­нилось и после революции 1917 года странно смешавшись с ее так называемыми «завоева­ниями». Особенно соблюдалось почитание ста­риков и старших годами вообще. Например, ма­льчик 8-9 лет вставал и уступал место при вхо­де старшего брата, которому было 12-13 лет. Положение женщин было подчиненным, но не в такой степени, как это имело место у других горских народностей. Если приходил посторон­ний мужчина, женщины вставали и оборачива­лись лицом к стене, лиц же они не закрывали и им дозволялось в присутствии угощаемого гостя входить, приносить кушанья, угощал же и прислуживал гостю сам глава семьи или его старший сын.

«Хабзы», то есть обычаи, требовали, что­бы гость обязательно провозгласил бы тост и выпил чашу араки или бузы за здоровье хозяй­ки дома. Гостеприимство было чрезвычайное: гостю подавалось, не жалея, все лучшее, что было в доме. Если гостю нравилась какая-ли­бо вещь и он неосторожно хвалил ее, хозяин считал себя обязанным немедленно подарить ее гостю, произнеся освященное хабзами слово: «Узет!». Отказываться было неприлично, и от­каз обижал. Принимали гостя в отдельной хат­ке — кунацкой, у дверей которой росло дерево с обрубленными ветками для привязывания ко­ней. Всякий приехавший в любое время дня или ночи мог войти в кунацкую и тем самым становился гостем и хотя бы никто его и не знал, он принимался, как самый дорогой друг, и никто не смел спрашивать его, кто он и от­куда. Хозяин или старший его сын держали стремя гостя, когда тот садился на коня. Если гостя провожали верхом, то он ехал посереди­не, справа от него, при этом, находился глава семьи, а слева — старший сын и т. д. — справа и слева, по старшинству.

Ранней весной, как только трава достаточ­но поднималась, со всей Кабарды собирались многочисленные стада скота и табуны лошадей, которые отправлялись на Малкинские общест­венные пастбища, — альпийские луга по реке Малке, где оставались целое лето, и пригоня­лись домой только перед наступлением зимы, причем возвращение табунов и стад праздно­валось всем населением. Стада эти нуждались в бдительном надзоре как от нападения зверей, так и от разбойников, главным образом — сванетов из-за горного хребта, поэтому их всегда сопровождало большое число вооруженных всадников. Жизнь, требовавшая быть всегда и всюду готовым отразить нападение с оружи­ем в руках, вырабатывала из кабардинцев сме­лых и находчивых джигитов, представлявших собой прекрасный и воинственный материал и нужна была лишь небольшая шлифовка, чтобы получить из этого народа отличных солдат.

Было бы непозволительным упущением, го­воря о кабардинцах, не подчеркнуть высоты их воинственного духа, особенно ярко проявив­шегося в полку в дни разложения армии после издания приказа № 1-й, когда отказ от выпол­нения боевых заданий, самовольное оставление позиций и избиения офицеров стали обычными явлениями на фронте. Беззаветно и верно вы­полняя свой воинский долг, полк не имел ни одного случая дезертирства из своих рядов.

15 ноября 1917 года, когда полк, прибывший на Кавказ, уже устроился на квартирах и от­дохнул от перехода из Петрограда в Нальчик, Кабарда устроила парадный обед в честь сво­его полка. Съехалась масса народа, в зале зда­ния реального училища были накрыты столы для офицеров и почетных гостей, а вокруг зда­ния в парке, столы для всадников и прочих гостей. Обильный обед продолжался до середи­ны ночи, и перед его окончанием одним из стариков — почетных гостей был произнесен тост: «За первого начальника дивизии!». За­гремело общее «ура» в честь Великого Князя, которое было подхвачено снаружи, а затем раздались крики всадников: «Офицеров! Офи­церов!…» Мы вышли к ним и были приняты ими на руки, нас принялись «качать». И это было в революционный 1917 год!..

Перед революцией полку был обещан за боевые отличия Георгиевский штандарт и, без сомнения, полк занял бы почетное место в ря­дах русской конницы.

Самым типичным представителем кабардин­ского народа среди офицеров полка был, конеч­но, старик Тембет Анзоров. Лет ему было зна­чительно за 60, и был он в мирное время пра­порщиком милиции, каковые еще существова­ли тогда на Кавказе. С самого начала вой­ны он пожелал стать в ряды родного полка и был, конечно, принят. Род Анзоровых — один из самых влиятельных в Кабарде, и два боль­ших селения носят имя Анзоровых. По своему возрасту и, главное, по неимению военной под­готовки Тембет, конечно, строевой и боевой цен­ности не представлял и являлся в полку не­�