СЮЕ ВЭНЬЦЗИН: ДИФФЕРЕНЦИРОВАННАЯ ПОЛИТИКА КИТАЯ НА ЮК
09.10.2026 | 08:46
Распад Союза Советских Социалистических Республик в декабре 1991 года привел к кардинальной перестройке системы международных отношений и формированию геополитического вакуума на обширных пространствах Евразии. Появление новых независимых государств на Южном Кавказе потребовало от Пекина оперативной выработки обновленного внешнеполитического курса. Опираясь на теоретико-методологический аппарат неофункционализма, процесс развития двусторонних связей в период 1992–2012 годов целесообразно разделить на два качественно различающихся этапа. Начальный этап охватывает 1992–2001 годы и характеризуется исключительно политическим зондированием. Этап предварительного развития отношений приходится на 2002–2012 годы и отличается постепенным зарождением первичных функциональных связей в экономике.
Анализ начального этапа отношений КНР с государствами Южного Кавказа требует понимания эволюции китайской внешнеполитической мысли. Согласно концепции Е.Н. Грачикова и Чжоу Сяоюй, именно в этот период (1979–2008 гг.) произошел переход от классовых приоритетов к реализации национально-государственных интересов (“国家利益”), что обусловило стремление Пекина к установлению стабильных связей с новыми республиками для обеспечения безопасности собственных границ .
Успешная трансформация взаимодействия из одной сферы в другую была невозможна из-за глубочайшего экономического кризиса в странах постсоветского пространства и сосредоточенности самого Китая на решении внутренних задач модернизации. Процесс установления дипломатических отношений между Пекином и южнокавказскими столицами носил стремительный и во многом формальный характер. 2 апреля 1992 года в Баку был подписан первый базовый документ . Спустя несколько дней аналогичный шаг был предпринят в отношении Республики Армения , а также подтвержден в соответствующем заявлении китайского внешнеполитического ведомства . В начале июня того же года официальные контакты были окончательно закреплены с Грузией .
Критическое осмысление текстов данных учредительных документов позволяет выявить истинные мотивы китайской дипломатии того времени. Все три коммюнике были составлены по строгому единому шаблону без малейшего учета индивидуальных экономических или ресурсных особенностей Азербайджана, Армении или Грузии. В текстах соглашений полностью отсутствуют положения о торгово-экономическом сотрудничестве или инфраструктурной интеграции. Фундаментальным лейтмотивом документов выступает безоговорочное признание южнокавказскими республиками концепции «одного Китая» (“一个中国” 原则). Для китайского руководства в условиях трансформации миропорядка после холодной войны первоочередной задачей являлось обеспечение режима международной изоляции Тайваня. Новые независимые государства остро нуждались в легитимизации собственного суверенитета на мировой арене и потому легко принимали данные политические условия Пекина в обмен на дипломатическое признание.
Вторым концептуальным столпом базовых соглашений стало закрепление взаимодействия на основе «Пять принципов мирного сосуществования»(“和平共处五项原则”). Интеграция данных принципов в двусторонние документы имела глубокий прагматичный смысл. Южный Кавказ погружался в пучину этнополитических конфликтов и территориальных споров. Строгое следование принципам взаимного уважения суверенитета и невмешательства во внутренние дела позволяло Китаю выстраивать официальный диалог с местными правительствами без необходимости принимать чью-либо сторону в армяно-азербайджанском противостоянии или в вопросах сепаратизма на территории Грузии.
Политические контакты на высшем уровне в период с 1994 по 2001 год стали основным инструментом институционализации отношений Китая с республиками Южного Кавказа. Историческое значение имел официальный визит президента Азербайджанской Республики Гейдара Алиева в КНР, состоявшийся 7–10 марта 1994 года. По итогам переговоров с Председателем КНР Цзян Цзэминем было подписано «Совместное заявление об основах дружественных отношений между Китайской Народной Республикой и Азербайджанской Республикой». Анализ текста документа показывает существенное расширение политической повестки по сравнению с учредительным коммюнике 1992 года. Стороны закрепили обязательства по созданию механизмов межпарламентского и межправительственного обмена, а также договорились о сотрудничестве в сфере борьбы с международным терроризмом и организованной преступностью. Включение пункта о недопущении использования территории одной стороны третьими силами против другой стороны свидетельствует о стремлении Пекина обезопасить свои западные рубежи от угроз сепаратизма и экстремизма. Однако, несмотря на подписание ряда экономических соглашений, они не нашли отражения в тексте итогового политического заявления, что подтверждает приоритет вопросов безопасности над экономикой на данном этапе.
Параллельно развивался политический диалог с Арменией. В июле 1992 года состоялся визит вице-президента Гагика Арутюняна в Китай, в ходе которого было подписано межправительственное коммюнике и соглашение о предоставлении государственного кредита . Последующий визит президента Левона Тер-Петросяна в мае 1996 года закрепил курс на создание правовой базы для деловой активности . В отличие от азербайджанского вектора, где доминировала тематика безопасности, в диалоге с Ереваном акцент смещался на культурно-гуманитарное и научно-техническое сотрудничество, что нашло отражение в документах, подписанных в ходе визита премьер-министра Андраника Маргаряна в 2000 году.
В отношениях с Грузией ключевым событием стал визит Эдуарда Шеварднадзе в Китай в 1993 году. Подписанное «Совместное заявление» зафиксировало взаимную поддержку территориальной целостности. Важным нюансом стало положение о том, что идеологические различия и выбор пути развития не должны препятствовать сотрудничеству. Это позволило Пекину сохранить каналы коммуникации с Тбилиси, несмотря на прозападный дрейф грузинской внешней политики.
Таким образом, дипломатическая активность 1990-х годов выполнила задачу-минимум – создала институциональный каркас двусторонних отношений. Однако, в силу отсутствия крупных совместных экономических проектов, политические декларации не трансформировались в реальную интеграцию. Экономическое взаимодействие между Китаем и странами Южного Кавказа в 1990-е годы развивалось по сценарию, характерному для отношений КНР с развивающимися рынками в начальной фазе их открытия. Китай в 1990-е годы был сосредоточен на привлечении инвестиций в собственную экономику и еще не обладал ресурсами для масштабной активности за рубежом, что также ограничивало потенциал экономического присутствия в регионе.
На рубеже тысячелетий внешнеполитическая стратегия Китая претерпела качественную трансформацию, связанную с вступлением страны во Всемирную торговую организацию и провозглашением курса «выхода вовне» (“走出去”). В этот период отношения с государствами Южного Кавказа переходят от формального дипломатического признания к попыткам наполнения их реальным экономическим содержанием. Визиты лидеров стран региона в Пекин в этот период зафиксировали новые приоритеты сотрудничества.
Визит президента Армении Роберта Кочаряна в Китай в сентябре 2004 года ознаменовался подписанием «Совместной декларации», в которой впервые был сделан акцент не только на политических принципах, но и на необходимости создания благоприятных условий для бизнеса . Важным сигналом стало взаимное осуждение политики двойных стандартов в вопросах прав человека, что свидетельствовало о сближении идеологических позиций Пекина и Еревана на международной арене.
В отношениях с Азербайджаном качественный скачок произошел в марте 2005 года во время визита Ильхама Алиева. Когда стороны подписали «Совместное заявление об установлении отношений дружбы и сотрудничества», они создали базу для того, чтобы партнеры взаимодействовали в сфере энергетики. В тексте указано, что приоритетными являются такие области, как нефть, газ, нефтехимия и машиностроение. Для этого периода характерно, что экономические интересы стали влиять на политические решения. Из-за этого возникли условия, при которых сотрудничество в одной сфере ведет к интеграции в других областях, что называют неофункциональным «переливом». Посредством подписания 13 межправительственных соглашений была сформирована правовая система. На этой основе китайские компании получили возможность работать на рынке Азербайджана.
И в отношении Грузии китайская политика также развивалась, хотя внутренняя политическая ситуация в государстве была нестабильной. Когда Михаил Саакашвили посетил Китай в апреле 2006 года, стороны приняли «Совместное заявление о дальнейшем развитии дружбы и сотрудничества». С этим документом связано то, что китайские предприятия могут участвовать в процессах, когда государственное имущество переходит в частную собственность. К ним относятся обновление и техническое улучшение инфраструктуры, в том числе систем связи и транспорта.
Гибкость китайской дипломатии проявилась в том, что Пекин объявил о готовности взаимодействовать с Тбилиси независимо от того, какой идеологический курс избирает грузинское руководство. Показательной оказалась и линия Китая в период российско-грузинского противостояния 2008 года: отказавшись признать независимость Абхазии и Южной Осетии, КНР по сути встала на сторону территориальной целостности Грузии и тем самым сохранила доверие Тбилиси .
Соответственно, второй этап характеризуется тем, что подходы Китая к государствам региона расходятся: в случае с Азербайджаном упор делается на энергетику, во взаимодействии с Грузией на первый план выходят инфраструктура и транзит, а в отношениях с Арменией – политический диалог и гуманитарные связи. Что касается торгово-экономического взаимодействия, то во втором периоде оно совершило качественный рывок, чему способствовали как рост самой китайской экономики, так и относительное выравнивание экономической ситуации в странах Южного Кавказа.
В 2002 по 2012 гг. произошел взрывной рост товарооборота: совокупный объем торговли увеличился почти в 20 раз. Азербайджан окончательно закрепился в статусе главного торгового партнера Китая в регионе, что объясняется началом активного сотрудничества в энергетике. Приход китайской национальной корпорации CNPC на азербайджанский рынок и участие китайских компаний в модернизации энергетической инфраструктуры создали первый прецедент успешного функционального сотрудничества, которое начало перерастать в более тесные межгосударственные связи.
В Грузии китайский капитал начал осваивать инфраструктурный сектор. Проекты строительства объездной железной дороги вокруг Тбилиси и создание Свободной индустриальной зоны «Хуалинг» стали первыми примерами прямых китайских инвестиций, которые впоследствии легли в основу переговоров о зоне свободной торговли. В Армении, несмотря на отсутствие общей границы и логистические сложности, активизировался малый и средний бизнес, а создание совместного предприятия по производству каучука «Шаньси-Наирит» продемонстрировало потенциал производственной кооперации .
Параллельно с экономикой развивалось гуманитарное измерение. Появление первых Институтов Конфуция – в Ереване (2008), Тбилиси (2010) и Баку (2011) – заложило инструмент «мягкой силы» и подготовило основу для последующего стратегического сближения. Подводя итог периоду 1992–2012 годов, можно утверждать, что именно тогда накопилась та критическая масса, которая позволила отношениям выйти на новый уровень. Если в 1990-е годы дело ограничивалось преимущественно политическим признанием, то в 2000-е – на волне подъема китайской экономики и стратегии «выхода вовне» – в регионе возникли первые очаги функционального сотрудничества. Тем не менее «эффект перелива» проявился неодинаково: наиболее отчетливо – в Азербайджане (связка «энергетика – политика») и Грузии (связка «инвестиции – инфраструктура»), тогда как в Армении экономическая интеграция сдерживалась геополитическими обстоятельствами. Именно эти процессы задали различный характер подключения стран региона к инициативе «Пояс и Путь» после 2013 года. Наряду с ростом товарооборота период 2002–2012 годов ознаменовался и качественным изменением самого китайского экономического присутствия: наметился переход к прямым иностранным инвестициям и осуществлению инфраструктурных проектов.
Этот сдвиг был обусловлен стратегией Пекина по интернационализации своих предприятий, которые искали новые рынки сбыта технологий и приложения капитала. В Азербайджане ключевым драйвером инвестиционного сотрудничества закономерно стал энергетический сектор. В сентябре 2003 года визит руководства Китайской национальной нефтегазовой корпорации (CNPC) в Баку заложил основу для участия китайского капитала в разработке каспийских недр . Показательным примером успешного функционального сотрудничества стал контракт Китайской национальной электротехнической корпорации (CNEEC) на реконструкцию Азербайджанской ТЭС, обеспечивавшей почти половину генерации электроэнергии в стране . Также в этот период началось проникновение китайских телекоммуникационных гигантов: участие ZTE Corporation в выставке BakuTel 2009 обозначило интерес Пекина к цифровизации региона .
В Армении, несмотря на закрытые границы и сложную логистику, китайский бизнес выбрал тактику создания совместных производственных предприятий. Примером такой стратегии стало сотрудничество компании Shanxi Synthetic Rubber Co. Ltd. с армянским заводом «Наирит» по производству синтетического каучука, запущенное в 2004 году. Позднее, в 2009 году, было создано совместное предприятие с участием Xinjiang Xinyan Industry and Trade Company . Эти проекты, хотя и не носили системного макроэкономического характера, выполняли важную функцию поддержания экономического присутствия Китая в условиях геополитической изоляции Еревана.
В Грузии китайская инвестиционная активность приобрела ярко выраженный инфраструктурный и логистический характер, предвосхищая идеи будущего «Пояса и пути». В апреле 2010 года китайские корпорации Sino Hydro и China Railway 23rd Bureau Group приступили к реализации стратегически важного проекта строительства объездной железной дороги вокруг Тбилиси . Кульминацией этого этапа стало начало строительства в 2012 году Хуалингской свободной индустриальной зоны, которая превратилась в крупнейший китайский инвестиционный хаб в регионе. Именно успешная реализация этих проектов создала предпосылки для начала диалога о зоне свободной торговли. С точки зрения неофункционализма, именно в Грузии и Азербайджане инвестиционное сотрудничество начало формировать устойчивые функциональные связи, которые требовали дальнейшей политической поддержки, запуская тем самым механизм «перелива» из экономики в политику.
Параллельно с наращиванием экономического присутствия Китай в 2000-е годы приступил к системному формированию инструментов «мягкой силы» на Южном Кавказе, осознавая, что долгосрочное партнерство невозможно без культурного взаимопонимания и подготовки лояльных кадров. Ключевым институциональным механизмом этой стратегии стало создание сети Институтов Конфуция. Первым в регионе стал Институт Конфуция в Ереване, открытый в 2008 году на базе Ереванского государственного лингвистического университета имени В. Брюсова. Данный шаг наглядно показал, насколько своеобразной была линия Пекина в отношении Армении: именно культурная и образовательная сферы традиционно брали на себя роль своего рода противовеса скромному экономическому потенциалу сторон.
Что касается Грузии, то заметный сдвиг в гуманитарном направлении случился в 2010 году, когда при Свободном университете Тбилиси заработал Институт Конфуция – плод сотрудничества с Университетом Ланьчжоу. Появление этого центра сложно назвать самостоятельным жестом культурной дипломатии; скорее оно органично встроилось в общий рост деловой и инвестиционной активности Китая в республике. Формальная почва для такого шага была заложена еще в 1993 году, когда стороны заключили соглашение о культурном взаимодействии , однако практическим содержанием этот документ наполнился лишь примерно пятнадцать лет спустя – тогда, когда совместные проекты породили спрос на кадры, владеющие китайским языком.
Азербайджанское направление гуманитарной политики Пекина сложилось несколько позднее: в 2011 году свои двери открыл Институт Конфуция при Бакинском государственном университете. В этом случае культурные инициативы шли рука об руку с политическим диалогом – так, Дни культуры Азербайджана в Китае и зеркальные мероприятия в Баку в 2011–2012 годах создавали благоприятный фон для энергетических переговоров. В итоге к 2012 году Пекин довел до конца формирование опорной сети культурного присутствия сразу в трех республиках. Через призму неофункционализма это уместно рассматривать как подготовку почвы, на которой позднее могли бы прижиться более масштабные интеграционные проекты. Гуманитарные контакты уже не были простым дополнением к дипломатии – они превратились в своего рода «смазку» экономического механизма, сглаживая культурные различия и укрепляя благоприятный образ Китая в глазах местных элит и населения.
Если рассматривать всю траекторию китайско-южнокавказских отношений в 1992–2012 годах с опорой на неофункционалистскую оптику, становятся видны как основные закономерности, так и структурные пределы стратегии Пекина на этом отрезке истории. Прежде всего, характер взаимодействия отчетливо распадается на этапы, каждый из которых соответствует наращиванию совокупной мощи Китая. На первом отрезке (1992–2001) действия Пекина были преимущественно ответными и вращались вокруг элементарных задач безопасности – изоляции Тайваня на международной арене и недопущения внешней поддержки уйгурского сепаратизма. Экономика в этой конфигурации оставалась на периферии, а функциональные связи попросту не сложились, что закрывало путь к любой интеграции.
Далее, на этапе становления (2002–2012) уже начали проступать черты избирательного подхода, учитывающего ресурсные и транспортно-логистические особенности каждого партнера. С Азербайджаном мотором сближения выступила энергетика, запустившая привычный сценарий «перетекания» из хозяйственной сферы в политическую. В Грузии опорой стали вложения в инфраструктуру, заложившие основу для ее последующей транзитной функции. Армянское же направление в силу объективных геополитических рамок развивалось главным образом в политико-гуманитарной плоскости и не дошло до плотной экономической связки.
Наконец, при всем кратном увеличении товарооборота и появлении первых инвестиционных начинаний целостной региональной стратегии у Китая к 2012 году так и не выработалось. Его присутствие носило разрозненный характер и во многом определялось сиюминутными обстоятельствами. Тем не менее выстроенный за эти годы институциональный контур (договорно-правовая база, механизмы межправительственных комиссий) вместе с инструментарием «мягкой силы» (Институты Конфуция) послужил тем основанием, на которое впоследствии оперлась глобальная инициатива «Пояс и путь». Таким образом, двадцатилетний период стал этапом накопления потенциала, необходимого для перехода от двустороннего формата к системному региональному проектированию.
Внешнее вмешательство со стороны США и Европейского Союза зачастую блокирует естественный процесс функциональной интеграции, навязывая региону альтернативные нормативные и технологические стандарты. В то же время стратегическая координация с Российской Федерацией создает уникальный прецедент симбиоза интересов, при котором экономическое доминирование Китая дополняется российским гарантиями безопасности. Будущее китайских интересов будет определяться успехом маневрирования между интересами России и Запада при одновременном наращивании функциональной зависимости республик Южного Кавказа от китайских технологий и финансовых институтов.
Китайское руководство осознает, что любая инфраструктурная инициатива в регионе рискует оказаться заложницей очередного витка вооруженной эскалации. Для Пекина критическая значимость стабильности обусловлена необходимостью обеспечения физической безопасности транзитных путей и окупаемости масштабных инвестиционных проектов. Однако специфика Южного Кавказа заключается в том, что практически все ключевые логистические узлы находятся в непосредственной близости от зон потенциальных боевых действий. Согласно имеющимся данным, именно эта «география конфликта» является главным ограничителем для превращения региона в полноценный сегмент «Сообщество единой судьбы». Сильнее всего китайское руководство настораживает вскрытая смычка между радикальными исламистскими структурами Закавказья и объявленными в КНР вне закона группировками «Восточного Туркестана». Судя, по доступным сведениям, попытки сторонних игроков разыграть религиозную карту ради подрыва китайских вложений по линии «Пояса и Пути» вплетены в более широкую системную борьбу за господство над регионом. В Пекине отлично сознают: чтобы уберечь и персонал китайских компаний, и сами технологические объекты – будь то Гобустанская солнечная станция или портовые терминалы, – требуется наднациональный контур раннего распознавания угроз.
Глубинная нестабильность Южного Кавказа в значительной степени детерминирована его уникальным положением в так называемой зоне цивилизационного разлома. Столкновение различных ценностных парадигм и религиозных систем формирует среду, в которой интересы Китайской Народной Республики сталкиваются не только с политическим сопротивлением, но и с глубоким культурным непониманием. Анализ позволяет утверждать, что внутренняя неоднородность региона, где христианские Армения и Грузия соседствуют с исламским Азербайджаном, создает перманентное напряжение, которое проецируется на все внешние инициативы.
культурные и мировоззренческие расхождения между Китаем и странами Южного Кавказа могут вызвать латентные угрозы для реализации стратегии «Пояс и Путь» поскольку китайская модель прагматизма зачастую вступает в противоречие с местными традициями ведения дел и политическими культурами
Особую сложность представляет процесс адаптации китайской концепции «Сообщество единой судьбы» к реалиям обществ Южного Кавказа, которые исторически ориентированы на внешние центры силы. В то время как Баку демонстрирует высокую степень совместимости с китайским подходом через призму исламской солидарности и энергетического прагматизма Тбилиси и Ереван в большей степени подвержены влиянию западных социокультурных стандартов. На основании проведенного анализа, идеологический экспорт из Европы и США формирует у части населения республик настороженное отношение, к китайской политике которое подпитывается нарративами о «несовместимости ценностей».
Нарастающая конкуренция великих держав на Южном Кавказе создает ситуацию, в которой Китай рискует оказаться втянутым в чужие геополитические игры что несет прямую угрозу его внеблоковому статусу и интересам в рамках «Пояс и Путь». После 2022 года регион превратился в арену открытого противоборства, где Российская Федерация Соединенные Штаты Америки и Турецкая Республика стремятся переформатировать архитектуру безопасности в соответствии со своими национальными интересами. Пекин осознает, что любая попытка выступить в роли «стабилизатора» региона неизбежно вызывает негативную реакцию у одного из этих игроков. Исследователи указывают на то, что Южный Кавказ является для России стратегической буферной зоной а вступление Грузии в НАТО или усиление западного присутствия в Армении рассматривается Москвой как экзистенциальная угроза .
На основании проведенного анализа, опасным для Китая сценарием является полная дезинтеграция существующей системы безопасности под давлением западных санкций и военных альянсов. Постоянные военные учения НАТО в Грузии и попытки Вашингтона добиться армяно-азербайджанского примирения на своих условиях ведут к росту геополитической напряженности, которая может напрямую затронуть китайские транзитные активы. С позиции теории неофункционализма такая внешняя дестабилизация блокирует возможность формирования регионального сообщества безопасности под эгидой Пекина поскольку страны Южного Кавказа вынуждены выбирать между конкурирующими военно-политическими блоками.
незатихающее противостояние Тегерана и Баку вкупе с медленным сползанием Еревана к западному полюсу превращают общерегиональное согласие в цель почти недостижимую. Аналитики фиксируют: население закавказских государств легко поддается популистской агитации и внешним манипуляциям, из-за чего устойчивость правящих кабинетов остается хронически шаткой.
Отдельным источником тревоги для китайских капиталовложений выступает вероятность того, что к власти прорвутся жестко прозападные силы, которым ничего не стоит разыграть жупел «китайской угрозы» либо «долговой западни», чтобы оправдать разрыв уже заключенных договоренностей. Рельефнее всего это заметно на грузинском примере, где общество расколото надвое спором о европейской интеграции.
Сегодня медийное поле Южного Кавказа само по себе превратилось в обособленную линию фронта, обращенную против интересов Китайской Народной Республики: здесь раскручивают сюжеты о «китайской угрозе» и «долговой дипломатии». В Пекине прекрасно сознают, что судьба «Пояса и Пути» во многом упирается в степень доверия со стороны населения стран-хозяек, однако информационное пространство Азербайджана, Армении и Грузии ощутимо подвержено воздействию западных мозговых центров и неправительственных организаций, старательно лепящих китайским проектам отталкивающий образ. Обобщая наблюдения, можно утверждать: стоит определенным акторам целенаправленно вбрасывать тезис об угрозе утраты независимости под грузом долгов перед Китаем, как это заметно притормаживает всякое сближение государств региона.
1. Межгосударственные конфликты остаются долгосрочным ограничителем транзитного потенциала Среднего коридора требуя от Китая постоянного маневрирования между интересами враждующих сторон без принятия чьей-либо позиции.
2. Трансграничный терроризм и радикальные идеологии рассматриваются Пекином как прямая угроза внутренней безопасности западных провинций КНР что превращает правоохранительное сотрудничество в Закавказье в приоритетное направление политики.
3. Внутриполитическая волатильность и риск «цветных революций» вынуждают Китай делать ставку на персонифицированные договоренности с элитами что делает китайское присутствие уязвимым перед лицом резкой смены политических режимов.
4. Информационные войны и продвижение нарратива о «китайской угрозе» требуют качественного усиления инструментов мягкой силы и перехода к стратегии «социальной ответственности бизнеса» для обеспечения своей деятельности.
В завершение подчеркнем, что факторы нестабильности на Южном Кавказе к 2025 году не привели к отказу Китая от своих стратегических целей, но качественно усложнили инструментарий их достижения. Анализ позволяет утверждать, что Пекин продолжит придерживаться гибкой и прагматичной стратегии уравновешивая геополитическую чувствительность региона необходимостью функционального развития ТМТМ. Будущее китайских интересов будет определяться способностью Поднебесной трансформировать накопленный экономический капитал в механизмы коллективной безопасности, исключающие масштабную дестабилизацию этого ключевого евразийского перешейка.
Экономическое измерение вызовов интересам Китайской Народной Республики на Южном Кавказе обусловлено глубокими структурными противоречиями и внутренней слабостью национальных хозяйственных систем Азербайджана, Армении и Грузии. В условиях реализации масштабных инфраструктурных проектов в рамках инициативы «Пояс и Путь» Пекин сталкивается с ситуацией, когда принимающие страны не обладают достаточным внутренним потенциалом для обеспечения устойчивой доходности инвестиций. Можно прийти к выводу, что отсутствие независимой экономической системы, и высокая степень зависимости республик Закавказья от конъюнктуры внешних рынков создают риски системного характера для китайского государственного и частного капитала. Как указывают исследователи, скромная емкость здешних рынков, наложенная на резкие колебания сырьевых котировок, превращает любое долгосрочное планирование в почти неразрешимую задачу .
Дополнительные проблемы создает для Пекина «плачевное» макроэкономическое состояние отдельных стран субрегиона. Показательна Армения: индикатор деловой активности там ползет вниз, тогда как государственная задолженность к исходу 2024 года разбухла до внушительных величин. Столь же очевидно, что убыль жителей вкупе с демографическим спадом со временем ужимают внутренний рынок и подтачивают обороноспособность республики, а значит, ставят под вопрос оправданность масштабных инфраструктурных инъекций. Грузия же, хоть и подтянула инвестиционный климат, тащит на себе тяжелый груз долгов государственных предприятий, и это сужает ее возможности выдавать суверенные поручительства под китайские кредиты. Сводная картина нынешнего хозяйственного положения стран региона вынесена в отдельную аналитическую таблицу
Системным экономическим вызовом для КНР на Южном Кавказе выступает информационное давление, связанное с продвижением западного нарратива о «китайской долговой ловушке». Исследование С. Асгарова показывает, что данный дискурс часто лишен реальных экономических оснований и используется оппозиционными силами для легитимизации разрыва отношений с Пекином . На примере Грузии и Армении видно, что доля китайских кредитов в структуре внешнего долга остается управляемой и не достигает критических отметок. Д. Бротигам также подчеркивает, что обвинения в «хищническом кредитовании» являются инструментом геополитического сдерживания КНР, призванным ограничить доступ китайских корпораций к стратегической инфраструктуре региона.
Западные институты предлагают странам региона альтернативные источники ресурсов при условии проведения глубоких правовых реформ что вступает в прямое противоречие с китайским принципом «сотрудничества без условий». Можно сделать вывод, что для Грузии и Армении имеющих амбиции на интеграцию с европейскими структурами этот вызов является критическим поскольку необходимость следования нормам ЕС может юридически ограничить их возможности по участию в проектах «Пояс и Путь».
Китай будет стремиться представить свои проекты как более эффективные и быстрые в реализации по сравнению с бюрократизированными западными программами. В конечном счете экономический успех Поднебесной в регионе будет определяться способностью предложить странам Южного Кавказа такую модель финансовой интеграции, которая бы гармонично сочеталась с их европейскими обязательствами, не создавая при этом непреодолимых юридических барьеров для китайской политики.
Южный Кавказ является для Китая зоной предельно высокой концентрации геополитических рисков, где пересекаются стратегические интересы глобальных и региональных центров силы. В условиях масштабной трансформации миропорядка после 2022 года регион окончательно превратился в арену жесткого противоборства, в котором Пекин вынужден переходить от политики пассивного наблюдения к стратегии активного балансирования. Мы пришли к выводу, что системное давление со стороны США и Европейского Союза, направленное на сдерживание китайской политики через продвижение альтернативных нормативных и технологических стандартов (инициатива «Global Gateway»), выступает фундаментальным вызовом для реализации «Пояса и пути» в Закавказье.
2. Доказано, что фактор региональной нестабильности, обусловленный затяжными этнополитическими и территориальными конфликтами (Нагорный Карабах, Абхазия, Южная Осетия), остается главным структурным ограничителем транзитного потенциала Южного Кавказа. Историческая динамика карабахского урегулирования в 2020–2024 гг. подтверждает, что любое резкое изменение статус-кво создает угрозы физической безопасности инфраструктурных узлов Транскаспийского маршрута. Китайская стратегия реагирования на эти вызовы базируется на концепции «развития ради мира», где Пекин стремится деэскалировать противоречия не путем политического вмешательства, а посредством создания глубокой функциональной зависимости враждующих сторон от совместных экономических дивидендов.
Анализ макроэкономических факторов показал, что внутренняя хозяйственная слабость Азербайджана, Армении и Грузии, их высокая долговая нагрузка и сырьевая направленность экспорта формируют риски системного невозврата инвестиций. Мы пришли к выводу, что целенаправленное продвижение западными акторами дискурса о «китайской долговой ловушке» является не столько экономическим опасением, сколько мощным инструментом геополитической борьбы, призванным блокировать новые кредитные соглашения Пекина с республиками региона. Для нейтрализации этих обвинений КНР была вынуждена качественно диверсифицировать свою финансовую дипломатию, переходя от прямых государственных займов к моделям государственно-частного партнерства и инвестициям в высокотехнологичные «зеленые» проекты
институциональная незрелость правовой среды и политическая волатильность элит на Южном Кавказе препятствуют приходу в регион крупного частного китайского капитала. Отсутствие государственных гарантий и риски резкой смены внешнеполитического вектора принимающих стран (как это наблюдалось в Грузии и Армении в периоды социальных протестов) делают долгосрочные проекты КНР в сфере логистики и телекоммуникаций крайне уязвимыми. Анализ позволяет утверждать, что Пекин пытается минимизировать эти риски через вовлечение государств региона в многосторонние платформы, такие как ШОС и механизм «3+3», создавая тем самым систему коллективного страхования своих интересов от внутренних политических шоков.
6. Резюмируя, можно констатировать, что к 2025 году Китай на Южном Кавказе перешел от политики избегания рисков к стратегии их активного менеджмента. Несмотря на нарастающее противодействие Запада и сохраняющуюся региональную нестабильность, Пекин успешно выстроил многоуровневую систему защиты своих интересов, сочетающую жесткую экономическую связность с гибким дипломатическим маневрированием. Будущее китайской стратегии на кавказском направлении будет определяться способностью Поднебесной сохранять статус нейтрального и стабилизирующего центра силы, предлагающего региону устойчивую альтернативу в условиях глобальной фрагментации и нарастающего противостояния великих держав.
в последнее десятилетие XX века и в первое десятилетие текущего столетия Южный Кавказ воспринимался китайским руководством преимущественно сквозь призму пассивного дипломатического зондирования и выстраивания отношений в рамках приоритетов российского присутствия, то после 2013 года ситуация претерпела фундаментальные изменения. Смена внешнеполитической доктрины КНР и переход к концепции «активности и предприимчивости» в эпоху руководства Си Цзиньпина ознаменовали запуск инициативы «Пояс и Путь», которая радикально изменила статус региона. Южный Кавказ утратил для Пекина статус геополитической периферии, окончательно утвердившись в качестве дополнительного транзитно-энергетического моста, обеспечивающего связность континентальных рынков в условиях нарастающей глобальной турбулентности.
На основании проведенного исследования, направленного на комплексное выявление характера и специфики политики Китайской Народной Республики на Южном Кавказе в 2013–2025 гг., были сформулированы следующие развернутые выводы, соотнесенные с задачами и структурой работы:
1. Решая задачу выявления особенностей становления и развития отношений КНР с Азербайджаном, Арменией и Грузией в 1992–2012 гг., установлено, что на этом этапе Пекин ограничивался формальным признанием суверенитета новых независимых государств, добиваясь прежде всего дипломатической поддержки принципа «одного Китая» и изоляции Тайваня, и рассматривал регион как зону приоритетных интересов России. Доказано, что переход от политического признания к экономическому присутствию произошел в рамках стратегии «выхода вовне» («цзоу чуцюй»), когда китайский капитал впервые пришел в инфраструктурные и промышленные проекты региона. Выявлено, что именно в этот период сложились предпосылки дифференцированного подхода Китая к трем государствам Южного Кавказа, а сам регион еще не рассматривался как самостоятельное направление внешней политики КНР.
2. В ходе определения и классификации национально-государственных интересов КНР в регионе Южного Кавказа в 2013–2025 гг. доказано, что их иерархия претерпела качественную трансформацию. Если на начальном этапе приоритетом выступала базовая безопасность границ и изоляция Тайваня, то к 2025 году на первый план вышло стремление к глобальному геоэкономическому лидерству. Интересы КНР классифицированы по трем векторам:
– ресурсно-энергетический (обеспечение доступа к каспийским углеводородам);
– транзитно-логистический (диверсификация путей через развитие Срединного коридора);
– технологический (экспорт стандартов 5G, ВИЭ и цифровых платформ).
Обосновано, что Китай рассматривает Южный Кавказ как стратегический «транзитный мост», позволяющий минимизировать риски в условиях фрагментации мирового экономического пространства. При этом регион рассматривается Пекином как зона обеспечения геоэкономических интересов в дополнение к основным морским маршрутам, которые продолжают обеспечивать более 80% грузооборота КНР.
3. Решая задачу разработки периодизации политики Китая на Южном Кавказе, обоснованы критерии выделения этапов — содержание внешнеполитической доктрины КНР, характер экономического присутствия и степень вовлеченности Пекина в региональные процессы, — на основании которых выделены три этапа.
Первый этап (1992–2001 гг.) охарактеризован как период «пассивного дипломатического зондирования», когда КНР ограничивалась формальным признанием суверенитета новых государств, признавая регион зоной приоритетных интересов России.
Второй этап (2002–2012 гг.) стал фазой «прагматичного инвестиционного присутствия», связанного с реализацией стратегии «выхода вовне» («цзоу чуцюй»).
Третий, современный этап (2013–2025 гг.), ознаменован переходом к доктрине «активности и предприимчивости» («фэньфа юйюн»). Установлено, что к 2025 году Китай окончательно утвердился в качестве независимого центра силы в регионе, способного выступать модератором региональных процессов и предлагать альтернативную западной модель развития, основанную на принципах «неполитизированного прагматизма».
4. Оценивая степень согласования инициативы «Пояс и Путь» со стратегиями стран Южного Кавказа и интересами Российской Федерации, выявлена высокая степень их конвергенции. Доказано, что программа «Азербайджан-2030», армянская инициатива «Перекресток мира» и грузинская стратегия «Европейская интеграция – транзит» концептуально опираются на развитие транспортно-логистической связности, что полностью соответствует китайскому принципу «пяти связей». Установлено, что для государств Южного Кавказа китайское проектирование выступает фундаментальным инструментом преодоления географической изоляции. Установлено также, что согласование с интересами Российской Федерации обеспечивается за счет сопряжения инициативы «Пояс и Путь» с концепцией «Большого евразийского партнерства»: Пекин последовательно избегает прямого противопоставления своих проектов российскому присутствию в регионе, рассматривая экономическую взаимодополняемость как условие устойчивости транзитных маршрутов. Особое значение имеет создание совместных индустриальных парков и свободных промышленных зон (например, СЗТ «Хуалинг» в Грузии), что обеспечивает переход от прямого кредитования к модели «глубокой индустриальной привязки».
В итоге к 2025 году политика Пекина на Южном Кавказе обрела системность и стратегическую выверенность. Китаю удалось органично встроиться в радикально изменившийся после 2020–2022 гг. региональный расклад сил. Выстроенная сеть функциональных связей в сферах энергетики, логистики и финансов сделала Южный Кавказ важным элементом новой региональной конфигурации, что заметно способствует формированию «Сообщества единой судьбы человечества» на фоне складывающегося многополярного миропорядка.
ИСТОЧНИК: https://www.rudn.ru/science/dissovet/dissertacionnye-sovety/pds-1000009/a2ac5ac0-7718-4d20-b003-7a8e058cd7e1
дипломатия Евросоюз Китай Россия Черноморский регион
