ГРУЗИЯ: ОТ РЕВОЛЮЦИИ К КОХАБИТАЦИИ

Публикации | ПОПУЛЯРНОЕ | Ивлиан ХАИНДРАВА (Грузия) | 26.12.2013 | 13:17

Начало

«Революцию роз» в Грузии в ноябре 2003 г. можно считать модернизационным проектом. Три важнейших компонента, необходимых (хотя и недостаточных) для его успеха,  присутствовали:

–  потребность решительного обновления (лозунги «Грузия – без коррупции», «Грузия – без  Шеварднадзе и Абашидзе»), что не следует трактовать, как осознанное стремление всего населения именно к модернизации, но что указывает на накопленный в обществе «модернизационный потенциал»;

– политическая воля, выкристаллизовавшаяся в интеллектуальном ядре творцов революции, – понимание неотложной необходимости модернизации страны и готовность к проведению глубинных реформ, подчас априори болезненных для общества;

– ресурсы, с которыми, на первый взгляд, дела обстояли плохо (мизерный государственный бюджет до Революции роз из года в год подвергался секвестру), но которые щедро были предоставлены революционным властям Западом, будь то финансово-экономическая, политико-дипломатическая, экспертная помощь и содействие.

Можно также утверждать, что такой комплексной и консолидированной – внутренней и внешней – поддержки, какой в первые годы пользовался Михаил Саакашвили, не имел ни один президент ни одного из постсоветских государств. Так, ведомая им Грузия стала лидером на соответствующем пространстве по объему американской помощи на душу населения, а президент США Дж. Буш еще в 2005 г. поспешил окрестить Грузию «маяком демократии». Забегая вперед, следует отметить, что поддержка в режиме карт-бланш со стороны администрации Дж. Буша сослужила, в конечном счете, дурную службу самому Саакашвили, его правительству и стране в целом.

Вниз по лестнице, ведущей вверх

Преимущественно в первый президентский срок М. Саакашвили действительно был предпринят ряд успешных шагов, как то: возвращение Аджарии в единое политическое и социально-экономическое пространство страны, административная реформа и рост эффективности государственных служб, позитивные изменения в фискальной сфере и кратный рост поступлений в госбюджет, действенная борьба с коррупцией на низовом уровне, обуздание бытовой и организованной преступности, осуществление инфраструктурных проектов, в том числе в сфере туристического бизнеса и др. Однако практически каждое из этих достижений имело и обратную сторону: автономия Аджарии была «урезана» до уровня полномочий поселкового муниципалитета (1), произошло полное слияние правящей политической силы с государством и полная же политизация бюджетных организаций, попрание права частной собственности (2) и элитарная коррупция приняли системный характер, а призывы (по-существу – приказы) Саакашвили – «всех – в тюрьму» и «нулевая толерантность» – исполнялись буквально.
Вопреки авансу, выданному Дж. Бушем, особенно тревожно обстояли дела в области защиты прав и свобод человека, верховенства закона, плюрализма, конкуренции (как в сфере политики, так и бизнеса). Внесенные еще в феврале 2004 г. изменения в конституцию привели к сосредоточению всей полноты власти в руках президента; на долю парламента осталась функция псевдодемократического фасада, а судебная система стала послушным исполнителем воли власть имущих. Под контролем правительства один за другим оказались все три общенациональных телеканала, служащие источником политической информации для более чем 90% населения страны (3), и власть обзавелась монополией и в этой важнейшей сфере. На уровне местного самоуправления Единое национальное движение (ЕНД) доминировало точно так же, как и на центральном, а всемогущее, неподконтрольное и неподотчетное, но контролирующее (прослушивающее, подсматривающее) все и вся МВД обеспечило устойчивость и полную свободу рук вертикали власти. Управление страной осуществлялось не по конституции и законам, а по усмотрению неформальной группы близкого окружения президента. Неслучайно, что по данным Freedom House демокра¬тический рейтинг Грузии в 2003-2012 гг. не улучшился, и она так и «застряла» в перечне стран «неконсолидированной демократии» (или «гибридных режимов») (4). Соответственно, происходящее в Грузии было определено, как «авторитарная модернизация» еще в первые годы правления Саакашвили, хотя от политического вкуса и пристрастий конкретных наблюдателей зависело, какую из составляющих выдвигали они на первый план – модернизацию или авторитаризм.

Тут справедливости ради необходимо отметить, что модернизационный проект в Грузии встретил на своем пути препятствия и вполне объективного характера. Патриархальный, в значительной мере, уклад общества был отягощен еще и советским наследием, с его несвободой, практикой тотального вмешательства государства в жизнь общества и индивида, иждивенческими настроениями и дефицитом навыков индивидуальной инициативы и ответственности. Культура труда оставалась низкой, а после смуты и разрухи первой половины 1990-х годов произошла еще большая деквалификация работников различных сфер. Соответственно, возросло отставание в области современных технологий; «интернетизация» населения страны, несмотря на тенденцию роста, до сих пор значительно уступает европейским стандартам. Несостоятельность светской власти, в числе прочих обстоятельств, привела к положению, когда наивысшим рейтингом доверия в обществе пользуются Католикос-патриарх (индивидуально) и Православная церковь Грузии (институционально) (5) – по определению отнюдь не носители модернизационных идей и далеко не всегда даже лояльные спутники модернизационных процессов. Урбанизация оставалась низкой, с преобладанием сельского населения над городским, и хотя доля последнего увеличивалась, происходило это не на почве просчитанных государственных программ и реформ, а за счет стихийного перемещения в столицу в поисках работы оставшегося не у дел сельского населения. Наконец, непосредственное политико-географическое окружение также не являлось благодатной средой для быстрой и успешной модернизации. Из всех соседей одна лишь Турция, да и то с серьезными оговорками, могла послужить примером модернизации, в то время как конфликты в Абхазии и Южной Осетии, неуклонно ухудшавшиеся из года в год отношения с Россией ограничивали возможности и оттягивали средства, которые могли бы быть направлены на модернизационные проекты.

Правда, говорить о рачительном расходовании средств со стороны правительства Саакашвили  нет возможности в любом случае: траты на пропаганду, саморекламу внутри и за пределами страны, на услуги западных лоббистов и имиджмейкеров, показательно-развлекательные мероприятия и пр. зашкаливали по любым оценкам. Экстенсивно росли военные расходы, достигнув в 2008 г. почти четверти всех бюджетных средств и 8.5% ВВП (6); милитаризация не только бюджета, но и общественно-политического климата в стране с особой наглядностью проявилась со второй половины 2006 г. Саакашвили / ЕНД создали поистине любопытную ситуацию: спустя несколько лет после Революции роз жизнь в Грузии выглядела гораздо лучше извне, чем была на самом деле внутри. Общество, задержавшееся в состоянии эйфории после мирной (хоть и не вполне конституционной) смены власти в конце 2003 г., накапливало протестный заряд. Несоответствие между картинкой на телеэкране и повседневными тяготами, углубляющаяся пропасть между властью и подавляющим большинством населения, удушающее ощущение обмана и несправедливости нашли свой выход к четвертой годовщине Революции роз.

Массовые акции протеста в ноябре 2007 г. собрали пестрый контингент: кто-то протестовал против того, что модернизация идет без учета их мнения о том, как надо модернизировать; другие считали, что происходящее является чем угодно, но не модернизацией; иные и вовсе не подозревали, что непроизвольно являются участниками модернизации, зато были уверены, что происходящее им не нравится. Словом, в народе созрела потребность быть посвященным субъектом процесса, а не объектом эксперимента, когда группа из одного десятка человек точно знает, как осчастливить остальные 4.5 миллиона соотечественников, требуя от последних невмешательства в определение собственной судьбы. Суть модернизации власть доходчиво «объяснила» при помощи дубинок, слезоточивого газа, резиновых пуль... Заодно модернизаторы разгромили независимую от них телекомпанию «Имеди» (с последующим подчинением ее собственным ставленникам) и ввели режим чрезвычайного положения.

Западу сообщили, что Россия руками своей пятой колонны попыталась совершить переворот, дабы положить конец реформам в Грузии и ее стремлению к евроатлантическим структурам. Восторженные поклонники Саакашвили (преимущественно – в среде американских неоконсерваторов и Европейской народной партии) с готовностью приняли подобную трактовку событий, ибо таким образом не нарушалось их видение мироустройства и не требовалось ничего переосмысливать и переоценивать. Европарламент, правда, принял весьма жесткую в отношении властей резолюцию по положению в Грузии, отметив, в частности, что никаких свидетельств участия российских спецслужб представлено не было (7). Требования этой резолюции, впрочем, Саакашвили проигнорировал начисто, что, по-видимому, не ускользнуло от дальнейшего внимания части европейских политиков и дало о себе знать на Саммите НАТО в Бухаресте в апреле 2008 г.

Процессы в Грузии, тем временем, развивались своим чередом: после сфальсифицированных президентских выборов в январе 2008 г. (8) и беспросветных парламентских выборов в мае, «увенчавшихся» августовской войной с Россией, власть Саакашвили перешла в режим самосохранения (9). Модернизации становилось все меньше, авторитаризма – больше; удержание власти любой ценой стало, по сути, единственной задачей. Уровень безработицы, количество семей, проживающих ниже черты бедности, практически не изменились по сравнению с дореволюционным периодом, а показатель ВВП на душу населения в Грузии был почти таким же, как в Армении (10), экономика которой на волне мирового финансового кризиса обвалилась в 2009 г. на 14.1%, в то время как Грузии тогда была предоставлена помощь в размере 4.5 млрд. долларов на поствоенную реабилитацию. Экстравагантные, не обоснованные ни политически, ни научно проекты типа превращения страны в региональный финансовый центр или «сингапуризации» Грузии предсказуемо провалились, равно как и затея со строительством нового города с полумиллионным населением на болотах Причерноморья. Вздорная передислокация парламента из столицы в город Кутаиси, обошедшаяся казне в сотни миллионов, принесла лишь головную боль тысячам людей. Сельское хозяйство находилось в глубоком упадке, реальный сектор экономики не подавал признаков развития.

Таким образом, команда Саакашвили / ЕНД поначалу лихо преодолела несколько пролетов по лестнице модернизации, но затем восхождение застопорилось, а потом команда и вовсе покатилась кубарем вниз. Проект «модернизация без демократизации» в Грузии исчерпал себя; огромные, не исключено – уникальные, возможности были использованы нерационально; по итогам девятилетнего правления Саакашвили/ЕНД Грузия так и не обзавелась ни устойчивой экономикой, ни устойчивой демократией. Все это лишь затрудняет процесс укоренения либерально-демократических ценностей в стране, ибо беззакония и насилие творились в сопровождении назойливой квазилиберальной и квазидемократической риторики, дискредитируя саму идею.

Кризис власти (в том числе – кризис новых идей, подходов) созрел до такого уровня, что исход парламентских выборов 1 октября 2012 г. стал совершенно закономерным. Более того, лишь откровенная политическая, финансовая, морально-психологическая травля оппозиции, запугивание и прямые репрессии в отношении ее сторонников позволили ЕНД сохранить за собой порядка 40% мест в парламенте. Сюрпризом крах Саакашвили / ЕНД явился только для тех, кто так и не пожелал проследить и проанализировать динамику внутренних процессов в Грузии, довольствовался то ловкой имитацией, то грубым подлогом и, глядя на ими же самими нацепленный на Саакашвили ярлык – «US-trained pro-western Georgian president» (11), продолжал воспринимать авторитарного правителя, как «оплот прозападной ориентации» на постсоветском пространстве. К счастью, прозрение для представителей Запада, имеющих рычаги влияния на принятие решений в Грузии, наступило в ночь с 1 на 2 октября, когда стало ясно, что Саакашвили надо либо признавать итоги выборов, либо вновь объявлять чрезвычайное положение и вводить в Тбилиси танки.

Последствия выборов

Исход выборов сигнализирует о том, что страна и народ – хоть и зигзагами, с потерей времени, и допуская ошибки, которых можно и нужно было избежать, все же движутся в правильном направлении. Представляется, что естественный конечный пункт этого маршрута – Европа, хотя путь еще предстоит сложный и долгий. Вне зависимости от политических симпатий метод смены власти – путем выборов и в рамках конституции – воспринимается  практически всеми и везде однозначно позитивно, что поддерживает интерес к стране и сохраняет за ней шанс продолжать играть видную, возможно даже показательную, роль в формате шестерки стран Восточного партнерства.

Новые реалии

На смену «черно-белому» политическому противостоянию между лагерями «Да здравствует Миша» (с неуклонно шедшей на убыль внутренней составляющей, но все еще значимой внешней) и «Долой Мишу» (с растущей внутренней составляющей, но довольно хилой внешней) в результате парламентских выборов 1 октября пришла уже многоцветная палитра интересов. Повестка дня большей части населения заключается в мечте о быстром и кардинальном улучшении социально-экономического положения. В повестке дня продвинутой части (гражданского) общества приоритетной является задача демократизации и децентрализации страны с закреплением и развитием имевших место достижений модернизационного проекта. Реваншистская повестка дня ослабшего и редеющего, но не сложившего оружия ЕНД (во главе с «президентом-оппозиционером») сводится к возвращению во власть так скоро, как скоро это может удастся. Наконец, никуда не делась или даже окрепла на фоне неудачи модернизационного проекта в исполнении Саакашвили / ЕНД еще и реакционная (псевдоправославно-традиционалистская, антиглобалистская, если угодно – антизападная) повестка дня. Политическая же сила, пришедшая во главу страны, должна успешно совместить две первые, чтобы нейтрализовать реваншистскую и реакционную (это – повестка № 5).

Задача усложняется тем, что как новое парламентское большинство, так и правительство в Грузии являются коалиционными – и формально, и по сути. Это – новизна (гамсахурдиевский «Круглый стол» не в счет, а саакашвилевская предвыборная коалиция 2003 года «Национальное движение – демократический фронт» быстро выродилась в централизованную правящую организацию, не терпящую инакомыслия), несущая в себе как риски, так и позитив. Риск заключается в том, что внутри коалиции «Грузинская мечта» нет идеологического единства, и возникают вопросы, по которым очевидны разногласия – как в парламенте, так и правительстве. А именно на них перейдет львиная доля властных полномочий и ответственности по мере развития конституционного процесса в направлении перехода от президентской модели правления к парламентской (12). С другой стороны, сам факт наличия коалиции как таковой уменьшает риск возникновения нового авторитаризма и злоупотребления властью. Да и общество, судя по первым признакам, не собирается вновь задерживаться в состоянии эйфории по поводу очередного избавления от обанкротившейся власти. Наконец, если из обломков крушения ЕНД удастся сколотить дееспособную партию с внятной идеологией и потенциалом конкуренции в плюралистичной среде (задача – весьма непростая), то это поспособствует формированию разумного баланса сил в парламенте, с перспективой выхода на политическую конфигурацию европейского типа. Тогда любые следующие выборы станут актом подотчетности властей народу – необходимым условием прогресса и утверждения демократии.

Теперь о том, каковы же краткосрочные последствия выборов. Можно выделить несколько важнейших трендов.

1. «Денационализация»

В годы правления Саакашвили / ЕНД (которых в народе называли «националами», отсюда и термин «денационализация») политический процесс, конституция и законодательство, судопроизводство, местное самоуправление, ТВ-медиа, бизнес, образование, даже театры и спортивные федерации – все находилось под непосредственным контролем партии власти и было поставлено ей на службу. Это вызывало ассоциации «партийно-государственных структур» советского периода, когда степень слияния государства с правящей организацией была безграничной, а уровень политизации государственных структур – абсолютным. Поэтому под «денационализацией» следует подразумевать процесс размежевания государства и правящей политической силы, деполитизацию государственных структур – не только силовых ведомств, что и так запрещено конституцией, но и судов, и бюджетников вообще, и сферы образования – в частности. Необходимо также избавить бизнес от давления и поборов, освободить средства массовой информации – телевидение в первую очередь – от политического контроля. Процесс этот пошел (например, степень независимости медии и судов (13), доступности публичной информации несоизмеримо возросла по сравнению с положением годичной давности), но придет ли он к логическому завершению – неясно, ибо по ходу дела у новой правящей силы может возникнуть естественный искус не только избавить различные структуры от влияния «националов», но и самим завладеть рычагами безраздельного влияния. На местах, например, власть меняется отнюдь не путем выборов – очередные  муниципальные выборы должны пройти лишь в 2014 году. С одной стороны, это – стихийный процесс, когда простые люди проголосовали 1 октября за смену власти, а наутро увидели, что во властных кабинетах сидят те же, кто был там раньше (парламент и правительство – далеко) и часто являл собой воплощение самоуправства. Поэтому требование населения, чтобы они освободили кабинеты, понять можно. Однако в ряде случаев этим воспользовались или даже инспирировали подобное представители местных организаций некоторых партий, одержавших победу на парламентских выборах в составе Коалиции и пожелавших оформить эту победу на местном уровне, не дожидаясь выборов в 2014 году. Многие члены местных представительных органов сами переориентировались на новую власть; в других случаях сообщалось о давлении на членов или ставленников ЕНД, под которым они «добровольно» уходили в отставку со своих должностей, что вызвало обоснованную  критику непредвзятых наблюдателей.

Монолитное, всеобъемлющее и всемогущее МВД также оказалось удобным подспорьем и для новой власти; и конкретных контуров преобразования, лишения его избыточных функций и влияния также пока не просматривается. Одним словом, риск подмены, а не смены существует, но есть и обоснованная надежда на то, что поскольку к власти все же пришла коалиция, то и монополизации везде и всего одной политической партией произойти не должно.

2. Гуманизация

Прогрессирующая жестокость правления Саакашвили/ЕНД была очевидной. 7 ноября 2007 г. демонстрантов били и травили газом; 26 мая 2011 г. их уже забивали насмерть. Режим неуклонно вырождался в репрессивную полицейскую систему, когда по числу заключенных на 100 тыс. населения у Грузии был один из самых высоких показателей в Европе, количество оправдательных приговоров в судах было заметно ниже, чем во времена советского «правосудия» (14), ограничение свободы подозреваемых и подследственных в виде предварительного заключения стало нормой, не знавшей исключений, число людей, откупившихся от тюремного заключения посредством процессуального соглашения (plea bargaining) или уплатой штрафа (15), составило десятки, даже сотни тысяч человек, а наличие в стране заключенных по политическим мотивам отрицали, опять же, лишь те, кто не желал этого видеть и признавать.

Новая власть осуществила масштабную амнистию (слишком масштабную – по мнению некоторых), и реабилитировала около 200 политических заключенных (по мнению некоторых, в том числе  экспертов Венецианской комиссии,  отнюдь не все из них отвечали сполна критериям «политического заключенного»). Упразднен суровый принцип безусловного суммирования наказания, что также позволило многим выйти на свободу. Из 250-и высокопоставленных чиновников прошлой власти, которым предъявлены обвинения в злоупотреблении властью, незаконной трате бюджетных средств или противозаконном изъятии денег у бизнесменов, попрании права частной собственности и прочих, как правило – должностных преступлениях, многие разгуливают на свободе, внеся залог или получив в качестве меры пресечения подписку о невыезде. Поэтому, когда сейчас заговорили об «избирательном правосудии» и «преследовании по политическим мотивам» в отношении тех, кто как раз и преследовал годами по политическим мотивам и осуществлял избирательное правосудие, это вызывает у людей усмешку, раздражение или озлобленность – в зависимости от того, кто и в какой мере пострадал от произвола. И хотя чувства людей, встречающих на улице или видящих на экранах телевизоров тех, кто причинил им и их семьям несчастья и страдания, можно понять, сегодняшняя ситуация – с моральной да и с правовой точек зрения – несравнимо лучше вчерашней.

Что важнее всего – и многие считают это основным достижением 1 октября – в обществе исчез страх. Люди не боятся протестовать или бастовать из страха, что их уволят, изобьют, арестуют по ложному обвинению, а в тюрьме будут унижать и истязать. Исчезло ощущение, что за �